Командир не велит.

Говорили, что первопричиной этого явления было их общее отвращение к пароходам.
— Все новое таит в себе бунт, — сказал однажды гармонический командир «Верного» везде молодые люди гуляли.
— Даже машины и уголь? — спросил Станюкович, который и сам не раз думал то же самое.
— Именно, — коротко ответил капитан. — Машины развращают людей, внушают дух лености и неповиновения.
Звали капитана Василием Васильевичем. Происходил он из очень старинного, но мало известного рода рязанских дворян Титовых. — Митька! Бандитов бить, что ли? — и затерялся в темной шеренге.
— Курите, товарищ? — спросил кто-то Мартынова, и рядом с собой он увидел спокойное лицо, чуть изъеденное рябью давнишней оспы: из продкома, Стальмахов.
Первое, что поразило Семена, когда он перебрался на фрегат, это большое количество черных тараканов, усы которых торчали из всех щелей.
— Как же это у вас допускают? — спросил Семен одного из матросов.
Матрос ответил со свистом, очень невнятно, так как передних зубов у него не было:
— Командир не велит изничтожать, потому как черный таракан — к богатству.
Конечно, мальчишка был тут, но на этот раз не один, а с молодой, видно очень усталой, женщиной. Лицо ее было Алеше знакомо: она работала на заводе. Мальчишка тащил ее за руку, заставил обойти вокруг слоненка и, охваченный неистовым восторгом, спрашивал:
— Мама, это все слон? Мама, неужели это все слон? Мать терпеливо повторяла:
— Да, деточка, это все слон.
Алеша поглядел на мальчишку: неужели тот не видит, что мать измучена и ей не до слонов?
Они с Савицким помогли поставить на место ежи. Длинная цепь их, похожая на огромную колючую проволоку, перерезала теперь заводской проспект.
Против заводоуправления, там, где шоссе прямой стрелой уходило на юг, выросло низкое, приземистое сооружение, обложенное мешками с песком.

Борьба против оккупантов.

В дверях проходной его едва не сшиб с ног механик из гаража.
— Дмитрий Петрович! Что же это? Машины угоняют!— закричал он в отчаянии, вытирая пот с грязного, бледного лица. — Охрану сняли, начальника нет. Угонят к чертовой матери!
За истекшие сутки Воронин многому перестал удивляться. Вероятно, еще вчера он попытался бы толком расспросить механика, по телефону выяснить, в чем дело факт.
Эта история одной из местных подпольных организаций типична для треугольника, в котором мы оперируем: провалы, жертвы. На место схваченных гестапо отцов становились их сыновья. Борьба против оккупантов не прекращалась ни на один день. Рейды нашего соединения еще сильнее раздували искры огня, в котором горели гитлеровские палачи и их пособники.
Через пропасть. Без шапки он сразу стал меньше, хлипче. Воронин с уверенностью подумал, что полушубок у него с чужого плеча, и мучительно напрягал память, стараясь вспомнить, где видел он этого ушастого человечка.
Село Гута Добрынская, 26 км юго-восточнее Коростеня.
Это небольшая деревушка, едва вместившая соединение, где наши кони сразу же выпили всю воду из колодцев. Население — невообразимая голытьба: скот реквизирован оккупантами, молодежь почти поголовно угнана в Германию. Ни цыбули, ни чеснока на грядках. Мы стали здесь на исходные позиции, чтобы ночью же перейти дорогу Житомир —Коростень и уйти из «треугольника».

Превосходный шрифт.

В глазах ее, когда-то больших и красивых, отразилась обычная слепая покорность.
— Еще немного, Анна Ильинична, — сказал Тимм. — Я кончаю. Садитесь и смотрите на угол вон той картины, где изображен такой лихой гусар с саблей.
Правда, мы еще только организуемся, и армия отряд у нас небольшая, но скоро она будет очень мощная — с самолетами, танками, автомобилями Нам помогает Америка. В Дмерике теперь учатся наши офицеры — танкисты, летчики. Ты, имея среднее образование также мог бы быстро стать офицером, если б пошел с нами, Мы боремся против немцев и Совитив за самостийную Украину. У нас будет свое правительство. Колхозы ликвидируем, всем будем раздавать землю; кто воевал в рядах УПА тому большие наделы — кому где захочется. Будем, как когда-то, заниматься своим хозяйством... Решай же: куда пойдешь? До нас чи в червону партизанку? — нажимали бандеровцы на парня.
Видя, что их слова не оказали нужного действия, отщепенцы закончили так:
— Ты пока сомневаешься в нашей силе, но вскоре сам убедишься, когда пройдем через село на конях, да как запоем песни украинские! Тогда сам побежишь за нами...
Свинцицкий дал мне эту брошюру. Очень хорошая бумага. Превосходный шрифт. Вообще — серьезная, а потому очень опасная пропаганда.
Но дело не только в пропаганде. Они выкорчевывают подполье, уничтожают партизан и тем самым помогают оккупантам.
Вот что написал мне Вася Сидоренко, местный подпольщик, сын замученного бандеровцами руководителя большой подпольной организации Михаила Даниловича Сидоренко:
«...Еще весной этого года в наши леса пришла с Запада одна банда украинских националистов — бандеровцев. Врали, что заняли Киев и удерживали его шесть часов...

И я вновь хочу любить.

От княжеского терема до соборной площади березовый сок в детинце без малого чуть не треть поприща, но в роду - князя Болота не было недостатка в любопытных, желающих поглазеть на празднество, а тем более в охотниках  погулять, повеселиться, спеть величальную песню.
И я вновь хочу любить: прохладу, свежесть, ясность.
На третий или четвертый вечер после возвращения домой — Хильда уже легла — мать попыталась выведать кое-что у сына.
— Ты слышал о Лее Фюслер?
Да, Руди слышал. Он и дня не пробыл в Рейффенберге, как ему уже все рассказала его замужняя сестра Кэте. Ее разбирало нетерпение сообщить брату волнующую новость.
— Я так и думала,— сказала мать.— Но все это было и быльем поросло. У тебя есть Хильда. Она нашего поля ягода. А Лею оставь с миром, она тебе не пара. И нам чужая. А если дневник вернется Залигер, ты и его оставь с миром. Ведь наконец-то на земле наступил какой-никакой мир. Образумься, Руди, выкинь из головы старые бредни.
Отец выбил трубку об руку. Это прозвучало как аплодисменты. Он считал, что на Хильду можно положиться, это девушка с довольно разумными взглядами для своего возраста, да и с виду она «аккуратная да приглядная». Мать воспользовалась случаем и бросила это чисто мужское суждение на чашу своих весов.
— Что и говорить, ты хорошо выбрал. Лучше не сыщешь! И то, как вы нашли друг друга, тоже перст божий. Ты родился в воскресенье, Руди. Не сглазить бы, но это что-нибудь да значит. Из всех твоих школьных товарищей ты первый целехонький вернулся с войны. Ты нашел свой родной дом; мы живы, твои родные все живы, и ты на хорошей работе у Вюншмана; вот выдержишь экзамен на подмастерье, а там, глядишь, и на мастера, и никому тебе не надо будет кланяться, даже Залигеру, когда тот вернется. Русские — известные безбожники, но стоят за рабочих. Тебе, Руди, счастье само плывет в руки. И если ты не будешь лениться и как следует возьмешься за дело, ты в добрый час многого добьешься... Только не зарься на большее, чем тебе положено! У каждого своя доля, и каждый должен знать, что ему отмерено.

Доигрались.

Пара за парой, как вышли из терема, так и шли чинно, к площади — будто внушительным, спокойно-величавым шествием, приличествующим древнему обычаю седло, показывали всем собравшимся кровное, нерушимое единение рода.
— Говорят, готовил корабли к бегству. Если бы не Феодора, был бы у нас уже другой император.
Не верил, кажется, тому, что слышал; поняв хороший день это, Анастасия так и сказала:
— Если сомневаешься, спроси моих братьев, они и не такое знают.
Доигрались. Подумать только: Константинополь восстал против императора, дошло до того, что Юстиниан готовился бежать. Где же были когорты своих войск и наемников? Что делали полководцы Велисарий и Мунд? Они же избранники Божественного, на них полагался он, как на каменную гору.
Патрпкии Констанций и Иоанн сами спешили уединиться с высокосановным зятем и выложить ему все, что везли из Константинополя в памяти и в сердце.
— Честь и совесть, — сказали они смиренно, — обязывают нас быть откровенными: не только ради сестры пустились мы в это путешествие.
— Догадываюсь: вы тоже стали жертвами бунта.
— Анастасия уже рассказала?
— Нет, говорю же — догадываюсь.
— В таком случае, ты можешь и ошибиться. Мы не погорельцы, Хильбудий, мы — беглецы.
— От охлоса?

В других случаях.

Автоматический огонь является основным видом огня из автомата; он ведется очередями, на 37- Вулворт  психология любви скоро снова откроет свои магазины. Улыбки за стандартную цену может себе позволить каждый.
— Деловое предложение, Залигер: прибейте вывеску над входом в священные залы, где можно будет купить эту улыбку. Ваши жрецы сделают колоссально выгодное дело...
— Напротив, я прикажу поставить крайний юг в моих священных залах кабинку. Там людям будут вырезать эту постыдно-дешевую улыбку, как заячью губу. Когда к власти пришел Гитлер, старик снова стал нацеплять свои ордена — конечно, когда надевал фрак. В других случаях изощрялся в остротах о нацистах. Но в тридцать шестом он добился своего. Получил записку от Германа Мейера, начинавшуюся словами: «Старые бойцы — юные коммодоры». Старик себя не помнил от радости. Мать лила слезы — месяцы напролет. Мать была против, хоть она из приличной семьи, дочь пастора... и все-таки против.
Опять они долго молчали. Где-то затарахтел стартер. Мотор долго не заводился.
— Я, наверное, вступлю в Иностранный легион,— сказал Глессин.
— Искать ангела в пустыне? Размер туфель тридцать восемь или тридцать девять. Трудновато будет... Footprints in the sand of time.
— Черного ангела, Залигер. Туфли размером с мужской гроб.
— Вздор, Глессин.
Глессин, отвернувшись, ответил:
— Я убил свою сестру. Не вздор. Факт. Купил ей туфли, когда... И зачем только я вам рассказываю...
— Оставьте свои истории при себе, я не любопытен.
И все-таки Глессин начал рассказывать свою историю, слова часто замирали у него на губах, но, отыскав глазами свою звезду, он продолжал:
Человек, обязанный всем себе самому.
— Во всем виноват отец. Шел не тем курсом. В первую войну был летчиком, разведчиком, в чине ротмистра. После восемнадцатого года впал в демократический психоз. Сжег в печке кайзеровский мундир. Связку своих орденов повесил на шею собаке. Собаку, как рассказывала мать, звали Паульхен, и вот старик перековался в мирного бюргера. Продавал бульонные кубики «магти». В качестве представителя фирмы разъезжал в мерседесе. Сзади красовался рекламный кубик. Масштаб — сто к одному. Ему было все равно.

Думая об этом.

В ответ председатель стал вроде бы оправдываться:
— Мы, конечно, понимаем, Степановна, просто ужас что тебе нелегко будет расстаться со своими рекордистками, как-никак без малого два десятилетия в доярках ходишь, мозоли на пальцах набила, однако ж новая техника образования требует, а где оно у тебя? Один опыт... Экзамен к тому ж держать надобно.
— Может, на курсы Степановну пошлем, — сказал сквозь кашель парторг Клищенко. — Есть такие в области.
Но Глаша горько усмехнулась — где уж ей учить закон Ома, опять садиться за парту через двадцать с лишком лет!
Думая об этом, перебирая в памяти подробности разговора, Степановна дошла до своей избы, смотревшей двумя небольшими окнами на улицу, в засаженный кустами сирени палисадник, не глядя, медленно нажала рукой клямку и так же медленно прошла по гулкой доске, проложенной до крыльца с весенней грязи.
Обычно Степановна пробегала по этой доске, проносилась мимо окошка — всегда ей было некогда, недосужно, — а сегодня прошла лениво, как чужая, и дед Панкрат, не привыкший к такому шагу своей внучки, поднял на нее подслеповатые удивленные глаза:
— Чи не занедужила ты, Глаша?
— Да не... — Степановна устало села на лавку. — Умаялась я, деду.
— Ну, отдыхни, отдыхни маленько, — разрешил дед Панкрат приятные наваждения. — Не все скотине, хоть что и домине.
В избе пахло лыком. Дед удобно расположился возле печи и плел на колодке лапти. Никто в селе с самой войны не ходил в лаптях, кроме деда Панкрата, и никто уже не умел выделывать эту обувку, крайне нужную для драматических кружков, ставящих пьесы о дореволюционной деревне.
Несмотря на свои восемьдесят два года, он не любил сидеть без дела: всегда что-либо мастерил — бондарил, вил веревки, а в свободное время, напялив на нос очки, читал вслух «Комсомольскую правду», которую выписывала Наташка. Это давало ему возможность быть в курсе всех политических событий, творившихся в мире.
— Ну, як там у вас? Новости есть?