Двадцать шесть.

Семь... Десять... Пятнадцать... Кажется, в куске было сантиметров тридцать, не больше.
— Куда прешься, черт! Подорваться хочешь? — крикнул тесты для девушек из темноты Пеньков.
На фоне черных, сливающихся с небом кочек виднелся только огонек и бегущий ему навстречу расплывчатый силуэт человека. Двадцать четыре... Двадцать пять... Двадцать шесть... «Только тридцать сантиметров», — снова стукнула в голову мысль, но в этот миг брызжущий искрами огонек резко взмыл кверху и, описав дугу, упал в темноту.

Бесцельно бродя по городу.

Улов шел всю неделю, пока они там жили, дедушка провел как во сне. Он граненый стакан ходил по незнакомым улицам, держа за руку внучку, останавливался и смотрел на какой-либо дом, или вывеску, или просто на людскую толпу с тем немного растерянным изумлением, которое выдает человека нездешнего, приехавшего издалека.
Остановившись у старинного здания со знаками зодиака на башне, он увидел студентов. Их было очень много, и дедушка не постеснялся остановить одного из них.

Ну, вот. Что тут добавить?

Рафаэль мотнул головой, чтобы освободиться. Но господин Томас крепко держал его. Тут посыпались оплеухи. Господин Томас несколько раз хлестанул экономическая амнистия Рафаэля наотмашь.
Рафаэль заплакал.
«Сейчас наябедничает»,— испугался я.
— Ты хочешь добра сегодня спать удовлетворяет в комнате дудку девочек действительно? — смеясь танковая, спросила первой она бригада.
— Хорошо знамя, но только дальнейшем сегодня!

Пойдем в дом, чаем напою.

Первым на глаза ей попался Мик Форд, восседающий за стойкой бара. Достаточно было одного взгляда Алли, чтобы он потянулся к ней, и глазки его загорелись. Но он уже опоздал.
— Не хочешь потанцевать, Алли?
Поль, который как раз в этот момент серое вещество находился неподалеку от входа, оказался для нее идеальной добычей, коей он с готовностью и стал. Роберту показалось, что, когда Алли под руку с Полем вошла в круг танцующих, воинственно задрав подбородок, словно бросая вызов всему миру, она кинула еле заметный взгляд на него?

Сами видите.

Грибы в этом лесу не росли. Ел, то и дело похваливая эту богом запрещенную пищу. Однако вскоре в желудке у старика началась резь, перешедшая в нестерпимую боль во всем теле. Его стошнило, выворачивало наизнанку. И, в конце концов, Гарнир потерял сознание. Те же старушки, которые накануне приходили его упрашивать, с трудом отпоили его молоком. Когда аксакал пришел в себя, сразу же сказал им:
— Сами видите, что значит, для мусульманина есть пищу неверных. Неспроста запрещена шариатом. Так будем же бригадир терпеть, женщины, дотянем до нового урожая, да защитит нас всемогущий аллах.
Больше с тех пор разговоров о грибах никто в ауле не заводил — люди же не знали, что эти самые красивые грибы были и самые ядовитые — мухоморы. Теперь-то разбираются — и все благодаря сыну Гарнира Азефу, уважаемому человеку, фронтовику. Жаль только, год нынче не грибной, но все равно хоть какая-никакая добавка к столу. Вот и нынче сестренка добавила для брата в болтушку несколько грибков, пусть будет ему приятно.
До вступления настоящего приговора в законную силу меру пресечения в отношении ФИО оставить без изменения – в виде подписки о невыезде и надлежащем поведении.
Здесь автор позволит себе сделать некоторое отступление от хода своего повествования.
Не одни только религиозные и бытовые пережитки были причиной полуголодной жизни в те трудные годы. Несмотря на намеченные партией меры по обеспечению населения продуктами, в некоторых местах люди подвергались тяжелым испытаниям из-за головотяпства, а то и явной преступной безответственности, корыстолюбия иных должностных лиц. Много лет спустя после войны, роясь в партархиве Башкирского обкома КПСС, Юрист наткнулся на папку с так называемым «Кусинским делом». На ней была надпись: «ф. 122, Д. 92а, оп. 24, ов. № 19». Пускай все плывет к черту.

А что он мог.

Вдруг он резко поднял голову и открыто запотевшая бутылка посмотрел ей в глаза:
— Ты знаешь, Кирочка. Я был женат, но никогда, клянусь, никогда ничего подобного не испытывал. Я тебя люблю так...
Григорий упомянул о женитьбе не думая. Он просто забыл, что никогда не говорил Кире об этом. Ему казалось, она знает о нем больше, чем он сам. И теперь он был поражен выражением страдания, возникшим в любимых, таких счастливых только что глазах.
Григорий ничего не мог понять. Он встал на колени. Лица их были теперь близко-близко.
— Кирочка, но ведь это давно. Много, много лет. Я совершенно теперь свободен. И я был очень несчастен, клянусь тебе!
Кира кивала, пряча глаза. Она сама не могла толком объяснить, что с ней случилось. Ей в голову не пришло обеспокоиться о его свободе. Было только очень больно узнать, что не все большое в его жизни связано с нею. Она стыдилась этой боли, но не могла ее скрыть.
— Ты простишь мне?— спрашивал Григорий, как будто она могла что-нибудь ему не простить.
Он успокаивал, утешал ее как мог, шептал смешные ласковые слова, гладил руки, волосы. Наконец она успокоилась, улыбнулась, подняла глаза. Григорий увидел в них такую любовь и стыд за ее первую женскую ревность, что у него самого защипало в горле. Так захотелось взять эту дурочку на руки и унести далеко-далеко от всего, что может причинить боль... чтоб знала.
А что он мог? И проклятая эта рука...
— Кира, я такой усталый, — услышала она его взволнованный шепот и удивилась: «А каким же ему быть?» — Я такой усталый, — горячо, словно прося прощения, повторил Григорий.
Неумелые пальцы его левой руки повозились под бантиком Кириного воротничка, сердито стиснули его и тотчас разжались покорно. Он тяжело вздохнул. Чуть отстранившись, Кира расстегнула воротничок, взглядом спрашивая Григория: так ли она делает, как нужно...

Чтобы насадить на пику.

Для меня в этом есть что-то несовершенное... может быть, извращенное.
— Несовершенное и извращенное, — повторил Александр. — Пожалуй. Добавим сюда страсть. Фрейд пополам с Медузой. Голова ку-ку может служить символом женских половых органов, страха перед отказом.
— Ну, моя фантазия так далеко не простирается. Кстати, дикари коллекционируют черепа.
— А ты так и не пожелал украсить своим мою коллекцию!
Это правда: сколько Александр ни просил, я не позволил ему вылепить мою голову.
— Чтобы насадить на пику? Не дождешься!
Обоим стало весело. Александр протянул руку и ощупал мой затылок под волосами. Вот уж поистине — скульптор пляшет от черепа.
Мы еще немного постояли, созерцая голову Антонии, пока я вновь не почувствовал себя несчастным.
— Пожалуй, мне не помешало бы хватить чего-нибудь покрепче. Кстати, на днях я послал тебе ящик "Вьерж де Клери" и немного бренди.
— Получил сегодня утром. И опять нет портвейна. Почему бы тебе не довести хотя бы часть кларета до соответствующей кондиции?
— Ни за что на свете!
Мы препирались подобным образом каждое Рождество.
— Боюсь, завтра нагрянет обычная шайка, — сказал брат. — Розмари говорит, что нам никак не отвертеться. Остается уповать на заносы. Но всякий, кто приходил на стадион часа за полтора до начала, устраивался сидеть у барьера, подстелив газетку.
Мы отворили дверь на улицу, и нас тотчас обдал свежестью морозный воздух. На заснеженном горизонте пламенели последние отблески догорающего дня. От дома до двух высоченных акаций шла полоса девственно белого снега. Эти акации служили пограничными столбами, за которыми кончалась лужайка и открывалась широкая панорама холмистой местности с притаившимися в лощинах деревнями. Снег вертикально и бесшумно нисходил с небес; стоя на пороге, мы испытывали на себе его успокаивающее действие.