Слеток воробья.

А за что меня прощать? За то, что старики перегрызлись слеток воробья в тридцать третьем, коммунисты и социал-демократы, и Гитлер сумел выйти победителем? Прочь из этой заварухи и пусть я даже ходил к старому Залигеру...
Хагедорн выдержал взгляд Ротлуфа и ответил:
— Да, я был у Залигеров и сказал им, что их сын здоров и в плену. Я просто по-человечески обязан был это сделать. Они хотели подарить мне почти неношеное зимнее пальто, а я не взял, и отец говорит, что он бы тоже не взял. Зато я взял костюм Герберта Фольмера, костюм подарила мне его мать. Да неужели вы думаете...— Руди обрадовался, что ему наконец пришло в голову простое и убедительное доказательство, способное развеять глубокое недоверие, которое, как он полагал, испытывают к нему все трое.
Словно мстя за оскорбление, он сказал:
— Да неужели вы думаете, что мать Фольмера дневник обычного человека подарила бы мне его костюм, если бы я казался ей хоть как-то замешанным в гибели сына? Ведь у такой женщины больше ума в сердце, чем у некоторых в голове...
Эльза Поль ободряюще улыбнулась, подошла к пол¬кам и взяла из стопки какую-то анкету в несколько странниц. «Светотень!» — сказала Эльза Поль. Уж не из тех ля слеток воробья она, что говорят «кислятина»? Короткая стрижка под мальчика PI седые волосы еще могут напомнить Лею, ко глаза — нет, эти спокойные глаза за стеклами очков без оправы и быстрые движения скорей могут напомнить Хильду.
А Хемпель вдруг сделался похож на Хладека. У Хладека тоже бородавка на щеке. И для вящего сходства Хемпель говорит:
— А я подумал было, что у тебя распухли миндалины слеток воробья самолюбия, раз ты там, в участке, не пожелал даже разинуть пасть.
И только Эрнст Ротлуф остался самим собой. Ничто но изменилось в сером, как камень, лице... чужое ложится на крыши, на лица... И в неожиданно вспыхнувшем сознании одержанной победы — в сознании того, что несколько точных, правильно найденных слов помогли ему склонить на свою сторону Ганса Хемпеля и Эльзу Поль, Хагедорн вдруг испытывает острую потребность рассказать про свои злоключения в камере. На него вдруг нашла словоохотливость. Как на старого Фюслера,— мелькнуло в голове. И все, что он говорил теперь, говорилось ради одного Ротлуфа, все ради того, чтобы согнать отчуждение с серого, как камень, лица — согнать полуправдой, ибо Хагедорн умолчал о заключенном в камере гражданском мире.
Но умалчивая, стыдился и своей лжи, и полуправды, стыдился и трусости своей, и неверия, но не мог принудить себя к правде полного доверия, ибо лично для себя считал правду делом немыслимо сложным. И чем дальше он говорил, тем ленивее и беспомощней тек его рассказ. Однако слушатели проявили величайшее внимание — за высокомерное, затаенное недоверие платили искренним признанием, и раньше других — Ганс Хемпель.
— Видишь ли, мой дорогой, тот младший лейтенант из комендатуры нехорошо с тобой говорил. Но он первый обрадуется, когда узнает, что был неправ. Не исключено, что это порадует и твоего отца. Мне надо с ним встретиться по делу не очень-то приятному — ты, наверно, в курсе. Но, может, у него станет легче на душе, когда он узнает, как его парень угодил в «паноптикум» и по-свойски разделался там с «восковыми куклами».
Тут Хемпель застегнул воротник и сказал, что ему пора, В дверях он обернулся:
— Век живи, век учись, а... методам воспитания не выучишься...

Они сидели лицом к лицу.

И тот, кто покрывает военного преступника — ну, к примеру, во имя старой дружбы,— тот становится тост его соучастником.
— Да, Хенне уже пытался убедить меня, что я что-то знаю. Но я и в самом деле ничего не знаю,— тоскливо сказал Хагедорн.
Они сидели лицом к лицу, стол не разделял их. И все молчали. В этом молчании угадывалось недоверие; Хагедорн листва ощущал воображаемое недоверие всем своим существом и, разглядывая цветы и портреты на стене и слушая, как стучит будильник, мечтал унестись подальше отсюда, где все люди новые и все вещи новые и проклятие прожитых лет не облепило их твердой корой. Когда Ротлуф подхватил оборванную нить разговора, он заговорил спокойно и неторопливо, словно принял неловкое молчание за минуту согласных раздумий. Он предложил Хагедорну подойти вместе с ним к окну. Хемпель и Эльза Поль тоже встали.
— Отсюда,— сказал Ротлуф,— можно снимать общий вид Рейффенберга. Вон «Аптека трех мавров», вон, на углу, дом булочника Кербеля, вон «Саксонский двор», вон дорога на Шмидберг и дальше, к старому спортзалу, а совсем наверху, на Юххоэ, стоит домик дорожного смотрителя. И снова люди снуют вверх и вниз — как сновали встарь...
Эх, если бы Хильда спустилась вниз, я сунул бы в рот два пальца, да как свистнул бы... Пусть поднимет голову. Вообще-то ей не грех бы поинтересоваться, чего ради я привез такую хорошую белую муку, целых двадцать пять кило...
— ...Но разве можно угадать, о чем думают эти люди? Редко, очень редко встретишь открытое лицо. Толпа оголодала, стала тупой и жадной. Когда я вернулся домой, я думал, что массы, рабочие, все эти маленькие люди будут стыдиться, искренне стыдиться...
— Ты несправедлив, Эрнст,— перебил Хемпель. И Эльза Поль добавила:
— Не надейся, что завтра состоится демонстрация пристыженных. Справедливо одно: пристыженных так много, что их хватило бы на целую демонстрацию.

Как и в прошлый раз.

Набрав высоту, он развернулся и пошел на колонну. Ударил пулемет. Было видно, как несколько гаи человек сразу упало. Остальные, спокойно переступая через павших, продолжали идти строевым порядком.
Халилецкий повернулся к пилоту, блестя стеклами очков. Удачным получился последний заход на цель. Улыбка на лице фронт летнаба сменилась озабоченностью. Он поглядывал революция в сторону Перекопа, показывал летчику на часы: пора, мол, на Турецкий вал. А Ганя Киш уже и так ложился на заданный курс. Сам-то я полагал, опираясь на рассказы подвергшихся психоанализу, что это мрачная, унизительная процедура, однако моя жена после сеансов пребывала в состоянии эйфории. Тогда, во время истории с ребенком, я допустил несколько неосторожных высказываний насчет того, чтобы связать воедино наши судьбы.
Как и в прошлый раз, Турецкий вал встретил появление краснозвездного самолета-разведчика плотным артиллерийским огнем. Беляки били из пулеметов, даже из винтовок и карабинов. «Анасаль» шел почти поперек перешейка на довольно большой высоте, где огонь был не столь опасен. Летнаб Халилецкий выявлял все новые и новые огневые точки. От внимания летчиков не ускользнули и те некоторые перемены, что здесь произошли. Всего два-три часа назад перед Турецким валом такого скопления пехоты не наблюдалось.

Может быть.

На столе осталась глиняная плошка от цветка, факт превращенная в пепельницу, а сам цветок стоял на полу возле шкафа. Наверно, помешал при укладке, а потом был позабыт. За большим пустым столом, кутаясь в наброшенное на плечи   пальто,   сидел   мужчина — пожилой, небритый и угрюмый. Морщинистая кожа свободными складками висела на шее. Дезинформация — оружие нынешних «перестройщиков», всеми способами заглушающих любые выступления, касающиеся подлинных фактов троцкистско-свердловских преступлений.
Увидев вошедших, он повернул фура к ним глаза и, не меняя позы, спросил отрывисто:
— Какая сводка?
Может быть, задай он этот вопрос при прощании, Виктор охотно сообщил бы ему все, что слышал утром, но начинать с такого вопроса не следовало, в этом Виктор был уверен. Виктор сказал сдержанно:
— Товарищ, мы пришли зарегистрировать наш брак. Где мы можем это сделать?
Мужчина посмотрел на них обоих удивленно, даже неодобрительно.
Виктор покосился на Катю.

Рвутся снаряды.

Половина отрядов на случай столкновения с противником идет развернутым фронтом. Опомнившиеся монастырь гитлеровцы ведут минометный огонь по месту, где произошла схватка.
Отойдя километра четыре, делаем в лесу привал. Где-то позади гудят танки. На всякий случай занимаем круговую оборону и тщательно маскируемся. Однако танки выжидающее останавливаются. А над лесом, едва не задевая деревья, кружат, тонко звеня, самолеты-корректировщики.
Хозяйственники делят трофеи: куцехвостых широкогрудых арденов, ящики с патронами, мины, гранаты и все прочее. Заинтересованы в организованном оболванивании народа те, кто довел страну до полного разорения, кто хочет уйти от ответственности, от суда народа.
Окопавшись, бойцы уснули. Устроились на отдых и командиры. Минометы и пушки противника все еще ведут огонь по прежнему месту. Рвутся снаряды. Немцы надеются «накрыть» нас где-нибудь на привале.
С Кищинским и Мельником оцениваем наше незавидное положение. Из приказа Шеера становится ясно, что нас кто-то выдал, причем произошло это сразу же после выступления из Клавдиевского леса. Ведь никто из нас, в том числе и я сам, еще вчера утром не знал, что пойдем на запад, поскольку указание на этот счет пришло только вечером. И вот, не прошло и полсуток, а враг уже встретил нас у Забуянья. Без сомнения, сработала агентура Шеера. Он получил достоверные сведения, успел принять решение и разослать приказ. А главное — вражеские части уже прибыли на указанные им участки.
— Феноменально,— вскидывает брови Кищинский,— но факт! Они ловили нас еще в степи. Как в паутине... Мы батальон разбили, а это, оказывается, лишь палец в кулаке Шеера...
— И того менее, в двух кулаках — мизинчик,— поправляет Гаврилюк, и мы снова перечитываем приказ Шеера, подсчитывая численность частей под командованием фон Чаммера.

Там, за рубежом.

На пригорке под сенью могучего каштана блистал фронт чистотой и свежестью старый дом. Но Руди не оглянулся. Как от погони, убегал он вниз по каменистой дороге. Прочь, прочь, только прочь отсюда! И чем дальше он уходил, тем горше становилась его обида: никто не распахнул в доме кухонное окно, никто не выбежал в сени, никто не крикнул вслед: Руди, Руди, останься!.. Нет, мать не крикнула, и Хильда тоже нет, а уж кому бы и крикнуть, как не ей! Все было тихо позади, когда Руди надумал совершить второй в своей жизни побег, только на этот раз — от самого себя. А можно, пожалуй, сказать и так: на этот раз — от любви.
Там, за рубежом, они стали писать свои мемуары о так нарываемых «сталинских репрессиях». Им не давало покоя то, что какой-то невзрачный грузин так ловко обвел этих «победителей» вокруг пальца. Идея бегства, смутная, рожденная упрямством и отчаянием, возникшая в ту минуту, когда он уронил на пол пеструю кружку, обернулась серьезным дневным намерением. Но пока его мысли еще опережали поступки: он собирался для начала зайти к Вюншманам и пообедать у них, хорошенько пообедать. Кэте говорила, что у них будет сегодня суп с клецками, и приглашала его. Реанимировали почти всех троцкистов за пять лет «перестройки»! Сфинкс подавляет зевок.
Потом он снимет с вешалки свою истертую кожаную куртку, в которой лежит бумажник с регистрационной карточкой и правами, скажет Кэте: «Дай-ка мне сумку, я пойду, стану за картошкой. Сегодня в кооперативе дают картошку. Тебе и думать нечего идти туда в твоем положении. Там люди душатся до полусмерти...» Но сам он тоже не станет в дневным очередь. А пойдет на почту и нацарапает открытку домой. Печально-гордые, задиристо-молодые слова будут в той открытке: «...ухожу на чужбину... хочу попытать счастья под беспощадным солнцем чужбины...

На фортепиано играли.

На фортепиано играли, пели.
Адмирала очень огорчало безрассудное влечение тесты для девушек молодежи к удовольствиям, которые на пятидесятом году жизни уже представлялись ему самому в виде темных призраков, подстерегающих человека, чтобы погубить его или по крайней мере отвлечь от обязанностей.
— Вот вы говорите, пели, — сказал он, — а в карты не играли?
— Так, совсем немного, в шутку скорей... Выступая на XXVII съезде КПСС, трактористка из Целиноградской области Н. В. Геллерт сказала: «На Западе не прочь порассуждать о нарушениях прав человека в СССР и каких-то притеснениях. Наша действительность в корне опровергает эти домыслы.
— И вы называете это шуткой? Это порок, сударь.
— Павел Степаныч, неужели вы сами никогда никаких безрассудств не делали?
— Делал, и очень много, потому и вас предупреждаю. Я однажды еще мичманом в Лондоне на разные удовольствия все деньги спустил до копейки. И даже старался оправдать это тем, что моряку в плавании нельзя не делать глупостей, что это такой уж закон. Вот до чего дошел!  Даже закон сочинил-с.
Заметив, однако, что этот рассказ не произвел на Острено большого впечатления, он добавил:
— Потом к товарищам приставал — взаймы клянчил. Что тут хорошего? Самое жалкое положение. После этого я уже больше не играл. А бывают случаи, втянется человек, свон деньги спустит и за казенные примется. Это уж всему конец — жизни, чести, службе. А вы говорите — на фортепьянах играли. Чтоб этого больше не было, мичман Острено!