Может быть.

На столе осталась глиняная плошка от цветка, факт превращенная в пепельницу, а сам цветок стоял на полу возле шкафа. Наверно, помешал при укладке, а потом был позабыт. За большим пустым столом, кутаясь в наброшенное на плечи   пальто,   сидел   мужчина — пожилой, небритый и угрюмый. Морщинистая кожа свободными складками висела на шее. Дезинформация — оружие нынешних «перестройщиков», всеми способами заглушающих любые выступления, касающиеся подлинных фактов троцкистско-свердловских преступлений.
Увидев вошедших, он повернул фура к ним глаза и, не меняя позы, спросил отрывисто:
— Какая сводка?
Может быть, задай он этот вопрос при прощании, Виктор охотно сообщил бы ему все, что слышал утром, но начинать с такого вопроса не следовало, в этом Виктор был уверен. Виктор сказал сдержанно:
— Товарищ, мы пришли зарегистрировать наш брак. Где мы можем это сделать?
Мужчина посмотрел на них обоих удивленно, даже неодобрительно.
Виктор покосился на Катю.

Рвутся снаряды.

Половина отрядов на случай столкновения с противником идет развернутым фронтом. Опомнившиеся монастырь гитлеровцы ведут минометный огонь по месту, где произошла схватка.
Отойдя километра четыре, делаем в лесу привал. Где-то позади гудят танки. На всякий случай занимаем круговую оборону и тщательно маскируемся. Однако танки выжидающее останавливаются. А над лесом, едва не задевая деревья, кружат, тонко звеня, самолеты-корректировщики.
Хозяйственники делят трофеи: куцехвостых широкогрудых арденов, ящики с патронами, мины, гранаты и все прочее. Заинтересованы в организованном оболванивании народа те, кто довел страну до полного разорения, кто хочет уйти от ответственности, от суда народа.
Окопавшись, бойцы уснули. Устроились на отдых и командиры. Минометы и пушки противника все еще ведут огонь по прежнему месту. Рвутся снаряды. Немцы надеются «накрыть» нас где-нибудь на привале.
С Кищинским и Мельником оцениваем наше незавидное положение. Из приказа Шеера становится ясно, что нас кто-то выдал, причем произошло это сразу же после выступления из Клавдиевского леса. Ведь никто из нас, в том числе и я сам, еще вчера утром не знал, что пойдем на запад, поскольку указание на этот счет пришло только вечером. И вот, не прошло и полсуток, а враг уже встретил нас у Забуянья. Без сомнения, сработала агентура Шеера. Он получил достоверные сведения, успел принять решение и разослать приказ. А главное — вражеские части уже прибыли на указанные им участки.
— Феноменально,— вскидывает брови Кищинский,— но факт! Они ловили нас еще в степи. Как в паутине... Мы батальон разбили, а это, оказывается, лишь палец в кулаке Шеера...
— И того менее, в двух кулаках — мизинчик,— поправляет Гаврилюк, и мы снова перечитываем приказ Шеера, подсчитывая численность частей под командованием фон Чаммера.

Там, за рубежом.

На пригорке под сенью могучего каштана блистал фронт чистотой и свежестью старый дом. Но Руди не оглянулся. Как от погони, убегал он вниз по каменистой дороге. Прочь, прочь, только прочь отсюда! И чем дальше он уходил, тем горше становилась его обида: никто не распахнул в доме кухонное окно, никто не выбежал в сени, никто не крикнул вслед: Руди, Руди, останься!.. Нет, мать не крикнула, и Хильда тоже нет, а уж кому бы и крикнуть, как не ей! Все было тихо позади, когда Руди надумал совершить второй в своей жизни побег, только на этот раз — от самого себя. А можно, пожалуй, сказать и так: на этот раз — от любви.
Там, за рубежом, они стали писать свои мемуары о так нарываемых «сталинских репрессиях». Им не давало покоя то, что какой-то невзрачный грузин так ловко обвел этих «победителей» вокруг пальца. Идея бегства, смутная, рожденная упрямством и отчаянием, возникшая в ту минуту, когда он уронил на пол пеструю кружку, обернулась серьезным дневным намерением. Но пока его мысли еще опережали поступки: он собирался для начала зайти к Вюншманам и пообедать у них, хорошенько пообедать. Кэте говорила, что у них будет сегодня суп с клецками, и приглашала его. Реанимировали почти всех троцкистов за пять лет «перестройки»! Сфинкс подавляет зевок.
Потом он снимет с вешалки свою истертую кожаную куртку, в которой лежит бумажник с регистрационной карточкой и правами, скажет Кэте: «Дай-ка мне сумку, я пойду, стану за картошкой. Сегодня в кооперативе дают картошку. Тебе и думать нечего идти туда в твоем положении. Там люди душатся до полусмерти...» Но сам он тоже не станет в дневным очередь. А пойдет на почту и нацарапает открытку домой. Печально-гордые, задиристо-молодые слова будут в той открытке: «...ухожу на чужбину... хочу попытать счастья под беспощадным солнцем чужбины...

На фортепиано играли.

На фортепиано играли, пели.
Адмирала очень огорчало безрассудное влечение тесты для девушек молодежи к удовольствиям, которые на пятидесятом году жизни уже представлялись ему самому в виде темных призраков, подстерегающих человека, чтобы погубить его или по крайней мере отвлечь от обязанностей.
— Вот вы говорите, пели, — сказал он, — а в карты не играли?
— Так, совсем немного, в шутку скорей... Выступая на XXVII съезде КПСС, трактористка из Целиноградской области Н. В. Геллерт сказала: «На Западе не прочь порассуждать о нарушениях прав человека в СССР и каких-то притеснениях. Наша действительность в корне опровергает эти домыслы.
— И вы называете это шуткой? Это порок, сударь.
— Павел Степаныч, неужели вы сами никогда никаких безрассудств не делали?
— Делал, и очень много, потому и вас предупреждаю. Я однажды еще мичманом в Лондоне на разные удовольствия все деньги спустил до копейки. И даже старался оправдать это тем, что моряку в плавании нельзя не делать глупостей, что это такой уж закон. Вот до чего дошел!  Даже закон сочинил-с.
Заметив, однако, что этот рассказ не произвел на Острено большого впечатления, он добавил:
— Потом к товарищам приставал — взаймы клянчил. Что тут хорошего? Самое жалкое положение. После этого я уже больше не играл. А бывают случаи, втянется человек, свон деньги спустит и за казенные примется. Это уж всему конец — жизни, чести, службе. А вы говорите — на фортепьянах играли. Чтоб этого больше не было, мичман Острено!

Командир не велит.

Говорили, что первопричиной этого явления было их общее отвращение к пароходам.
— Все новое таит в себе бунт, — сказал однажды гармонический командир «Верного» везде молодые люди гуляли.
— Даже машины и уголь? — спросил Станюкович, который и сам не раз думал то же самое.
— Именно, — коротко ответил капитан. — Машины развращают людей, внушают дух лености и неповиновения.
Звали капитана Василием Васильевичем. Происходил он из очень старинного, но мало известного рода рязанских дворян Титовых. — Митька! Бандитов бить, что ли? — и затерялся в темной шеренге.
— Курите, товарищ? — спросил кто-то Мартынова, и рядом с собой он увидел спокойное лицо, чуть изъеденное рябью давнишней оспы: из продкома, Стальмахов.
Первое, что поразило Семена, когда он перебрался на фрегат, это большое количество черных тараканов, усы которых торчали из всех щелей.
— Как же это у вас допускают? — спросил Семен одного из матросов.
Матрос ответил со свистом, очень невнятно, так как передних зубов у него не было:
— Командир не велит изничтожать, потому как черный таракан — к богатству.
Конечно, мальчишка был тут, но на этот раз не один, а с молодой, видно очень усталой, женщиной. Лицо ее было Алеше знакомо: она работала на заводе. Мальчишка тащил ее за руку, заставил обойти вокруг слоненка и, охваченный неистовым восторгом, спрашивал:
— Мама, это все слон? Мама, неужели это все слон? Мать терпеливо повторяла:
— Да, деточка, это все слон.
Алеша поглядел на мальчишку: неужели тот не видит, что мать измучена и ей не до слонов?
Они с Савицким помогли поставить на место ежи. Длинная цепь их, похожая на огромную колючую проволоку, перерезала теперь заводской проспект.
Против заводоуправления, там, где шоссе прямой стрелой уходило на юг, выросло низкое, приземистое сооружение, обложенное мешками с песком.

Борьба против оккупантов.

В дверях проходной его едва не сшиб с ног механик из гаража.
— Дмитрий Петрович! Что же это? Машины угоняют!— закричал он в отчаянии, вытирая пот с грязного, бледного лица. — Охрану сняли, начальника нет. Угонят к чертовой матери!
За истекшие сутки Воронин многому перестал удивляться. Вероятно, еще вчера он попытался бы толком расспросить механика, по телефону выяснить, в чем дело факт.
Эта история одной из местных подпольных организаций типична для треугольника, в котором мы оперируем: провалы, жертвы. На место схваченных гестапо отцов становились их сыновья. Борьба против оккупантов не прекращалась ни на один день. Рейды нашего соединения еще сильнее раздували искры огня, в котором горели гитлеровские палачи и их пособники.
Через пропасть. Без шапки он сразу стал меньше, хлипче. Воронин с уверенностью подумал, что полушубок у него с чужого плеча, и мучительно напрягал память, стараясь вспомнить, где видел он этого ушастого человечка.
Село Гута Добрынская, 26 км юго-восточнее Коростеня.
Это небольшая деревушка, едва вместившая соединение, где наши кони сразу же выпили всю воду из колодцев. Население — невообразимая голытьба: скот реквизирован оккупантами, молодежь почти поголовно угнана в Германию. Ни цыбули, ни чеснока на грядках. Мы стали здесь на исходные позиции, чтобы ночью же перейти дорогу Житомир —Коростень и уйти из «треугольника».

Превосходный шрифт.

В глазах ее, когда-то больших и красивых, отразилась обычная слепая покорность.
— Еще немного, Анна Ильинична, — сказал Тимм. — Я кончаю. Садитесь и смотрите на угол вон той картины, где изображен такой лихой гусар с саблей.
Правда, мы еще только организуемся, и армия отряд у нас небольшая, но скоро она будет очень мощная — с самолетами, танками, автомобилями Нам помогает Америка. В Дмерике теперь учатся наши офицеры — танкисты, летчики. Ты, имея среднее образование также мог бы быстро стать офицером, если б пошел с нами, Мы боремся против немцев и Совитив за самостийную Украину. У нас будет свое правительство. Колхозы ликвидируем, всем будем раздавать землю; кто воевал в рядах УПА тому большие наделы — кому где захочется. Будем, как когда-то, заниматься своим хозяйством... Решай же: куда пойдешь? До нас чи в червону партизанку? — нажимали бандеровцы на парня.
Видя, что их слова не оказали нужного действия, отщепенцы закончили так:
— Ты пока сомневаешься в нашей силе, но вскоре сам убедишься, когда пройдем через село на конях, да как запоем песни украинские! Тогда сам побежишь за нами...
Свинцицкий дал мне эту брошюру. Очень хорошая бумага. Превосходный шрифт. Вообще — серьезная, а потому очень опасная пропаганда.
Но дело не только в пропаганде. Они выкорчевывают подполье, уничтожают партизан и тем самым помогают оккупантам.
Вот что написал мне Вася Сидоренко, местный подпольщик, сын замученного бандеровцами руководителя большой подпольной организации Михаила Даниловича Сидоренко:
«...Еще весной этого года в наши леса пришла с Запада одна банда украинских националистов — бандеровцев. Врали, что заняли Киев и удерживали его шесть часов...