Более полувека.

Эта брошюра была написана по указанию В. И. Ленина. Владимир Ильич сам редактировал ее. По его распоряжению она была разослана всем членам Совнаркома. В ней в популярной форме разъяснялось содержание упомянутого постановления.
Более полувека прошло с момента выхода этой брошюры. Но мы и сейчас как бы слышим ленинский голос:
«Препровождая при сем брошюру «Исполняйте законы Советской респуб¬лики1», обращаю внимание на перепечатанный в ней закон, изданный VI Всероссийским съездом Советов.
Напоминаю о безусловной необходимости строгого исполнения этого закона» (Поли. собр. соч., т. 51, с. 45).
В чем В. И. Ленин видел смысл подготовки этих документов?
Про себя Григорий одобрил быстроту, с какой оборудовали пулеметчики свое рабочее место.
— А ну, если сейчас пойдут немцы, что будете делать?— спросил он.

От блокшива.

У высокого приглубого берега прямо перед ним стоял на мертвых якорях серый, без мачт, блокшив Открытые порты его, в которые когда-то смотрели жерла пушек, были забраны решетками. Из-за решеток доносился говор, к черным прутьям лепились белые пятна человеческих лиц. Это был старый, отслуживший свой срок фрегат, обращенный теперь в тюрьму для солдат и матросов севастопольского порта, приговоренных к наказанию.
От блокшива в воду падала густая тень, а мимо нее не переставая летели, как большие иголки, солнечные лучи. Ударяясь' о воду, они обламывали свои сверкающее острия и разлетались на тысячи осколков. А на смену им летели все новые и новые лучи, и ни на минуту не прекращалась на воде их бурная пляска.

Мучительства.

Мучительства, которым подвергался преступник, были, видимо, заимствованы из обихода инквизиции, с той только разницей, что грозные кары вершились над ним символически. Все три шарфюрера без сколько-нибудь серьезных поворот возражений пошли навстречу пожеланию фюрера отряда. Одним из этих трех был Армии Залигер.
На следующее утро — предпоследнее школьное утро перед рождественскими каникулами — Руди Хагедорн обнаружил в своей, парте конверт за семью печатями. Прописными латинскими буквами на нем было начертано его имя и по-латыни — приказанье стоя распечатать таковой. Хагедорн мгновенно сообразил, что его час пробил. Право же, не надо было быть знатоком латыни, чтобы понять, что кроется за семью печатями: admonitio severa — строжайший призыв к discipulum Hagedornum — ученику Хагедорну предстать в семь часов — septima hora — перед судом высоких духов — tribunali spirituum, разумеется, лишь по доброй воле — sed quod totnm voluntarium est.
В семь часов вечера, как только большая стрелка электрических часов на портале прыгнула на цифру двенадцать, ученик Хагедорн — по доброй воле — постучался в массивную дубовую дверь гимназии. Изнутри ключ повернулся в замке. Дверь отворилась. Два «палача», закутанных в белые простыни, с высокими красными капюшонами на головах, немедленно скрутили вошедшему руку за спиной и, толкая его перед собой, повели вниз по лестнице в длинный подвальный коридор. Там было темным-темно, хотя через каждые три метра коридор освещался какими-то странными канделябрами. Это оказались «стражи», сплошь закутанные в белое, с горящими восковыми свечами в руках. Когда палачи с «преступником» прошли мимо первого стража, он присоединился к процессии, следующий тоже последовал за ними «гусиным шагом». Ритуал был точно установлен.

Холодный луч.

Холодный луч заиграл на их форменных металлических пряжках. Мальчики стояли, подняв к небу освещенные бледным светом лица, и как завороженные глядели на красные трассы пуль.
Мальчики стояли, крепко схватившись за руки. Наверно, им было страшно. Чтобы подбодрить себя и товарища, один сказал:
— Ни черта! Моя шлифовочка стоит. Другой подхватил тотчас:
— И мой монтажный не качается. Вдруг красный хлыст стегнул по ракете.
— Попал, попал! —в восторге закричал, поездка в никуда, запрыгал, захлопал в ладоши мальчик поменьше ростом.
Расстрелянная ракета заплакала огненными слезами и погасла. Завод погрузился в спасительную темноту. К мальчикам подошел дежурный и уважительно, как взрослых, попросил их уйти в убежище. . .»
«Да, другие времена». — Кира отложила Алешины заметки и задумалась о месте писателя в этой войне. Только в войне, никак не вне ее. Даже странно думать, что когда-то могла быть сказана фраза о музах и пушках.
Через неделю после начала войны была опубликована в “Правде” первая походная песня. Наверно, все молодые, уходящие теперь на фронт, и все, кто уйдут еще, все, кого зовет дорога дальняя, будут прощаться с родными городами и хатами словами этой песни. Разве это не значит, что голос советского писателя уже звучит в войне? Теодор Драйзер прислал телеграмму. Он требует пресечь фашистские преступления, а их «инициатора и исполнителя, победив, всенародно казнить». Разве это не значит, что все честные писатели мира за нас? В Дании арестован Мартин Андерсен-Нексе.

Но отчего тоска-жалость.

Его вроде бы, как он определил сразу, ждали в кишлаке с нетерпением, сразу отвезли, как повелел баскарма, в дом одинокой молодой женщины, дом большой, хороший, который стоял рядом с тетерки председательским, и там потчевали на удивление обильно и радушно. И только иногда Абдурашидов перехватывал жалость во взгляде хозяйки.
Это если неожиданно встречались их взгляды. А так — само радушие. Лицо и красиво, и приветливо. Черные густые милый брови едва тронуты сурьмой, губы полные, пылающие яркостью, смуглость умеренная, что делало лицо даже нежным.
«Но отчего тоска-жалость?»
Ни за что не отгадать было Абдурашидову. Впрочем, если бы и отгадал, ничего бы уже изменить не смог. Судьба его тыла уже предрешена. Всего один день оставалось ему жить на свободе...
Спозаранку он подался на новые хлопковые поля, раскидавшиеся на склонах. Ходил, щупал, даже, казалось, нюхал. В нескольких местах просил поливальщиков пускать воду, а лом ходил от арыка к арыку, от грядки к грядке, изучая, бомбардир сколь интенсивно смывает вода лесс и смывает ли вообще — ему важно было пощупать своими руками, самому все подсмотреть и оценить, а не делать вывод по рассказам, поэтому [он вовсе забыл о завтраке и даже об обеде. И только, когда за ним прислал бригадир новых земель, он почувствовал, что голоден и сильно устал.

Джордж тоже поддержала разговор.

Извини, Анн, я ударил тебя, — вымолвил Джулиан. — У меня нечаянно соскочила нога.
— И у меня тоже, — извинился Дик. — Да, тетя Фанни, мы видели грандиозное зрелище на острове. Волны захлестывали нашу маленькую бухту. Нам даже пришлось вытащить лодку на вершину небольшой скалы.
— Мне ни капельки не было страшно во время шторма, — продолжала Анн. — Честное слово. Я не испугалась, как Ти...
Ясно, подумали дети. Сейчас Анн расскажет про Тимоти. Они не дали ей договорить, заговорив одновременно громкими голосами. Джулиан снова ударил Анн по ноге.
— 0-ой! — вскрикнула Анн.
— Там такие ручные зайцы водятся, — громко сообщил Джулиан.
— Мы видели бакланов, — продолжал Дик.
Джордж тоже поддержала разговор.
— А как вороны громко каркали, — рассказывали ребята. — Кар, кар, кар.
— Да вы сами раскаркались, как вороны. Говорите все сразу, — смеясь сказала тетя Фанни.
— Ну что, поели? Очень хорошо. Идите помойте руки. Да, Джордж, я знаю — они у вас липкие. Я сама готовила имбирный пирог. А вы съели по три куска! Идите поиграйте тихонько в другой комнате. На улице идет дождь. Только не мешайте папе, Джордж. Он работает.
Дети отправились мыть руки.
— Ну и глупая ты! — сказал Джулиан Анн.
— Ты дважды чуть не проговорилась!

Все это настолько поразило.

Заступая на пост, каждый солдат и матрос должен сознавать всю важность возложенной на него обязанности и помнить, что он выполняет боевую задачу.
Возвращение в Киррин-коттедж
Все это настолько поразило и взволновало четверых детей, что в течение минуты-другой они не могли вымолвить ни слова. Ребята смотрели на старый, негодный для плавания, темный корпус корабля, представляя, что в нем можно обнаружить. Затем Джулиан схватил Джордж за руку и крепко ее сжал.
— Здорово! — воскликнул мальчик. — Джордж, случилось невероятное!
Джордж все еще молчала. Она смотрела на корабль. В голове у нее проносились разные мысли. Затем она повернулась к Джулиану.
— ТолькояЛы корабль по-прежнему остался моим! Правда, я не знаю, принадлежат ли затонувшие корабли, как потерянные сокровища, королеве Англии или еще кому-нибудь. Но, в конце концов, корабль принадлежал нашей семье, и, когда он лежал на дне моря, это никого не волновало. Как вы считаете, разрешат мне владеть им и теперь, когда его выбросило на Скалы?
— А давайте никому не расскажем о нем! — предложил Дик.
— Глупости, — сказала Джордж. — Какой-нибудь рыбак, как только выйдет в море, сразу же его увидит. И тут же узнают все.
— Тогда давайте сами сначала обследуем его, пока нас не опередили! — радостно воскликнул Дик. — Кроме нас, о нем никто ведь и не знает. Вот волны утихнут, можно и посмотреть.